А она ведь и в самом деле прошла. После долгих раздумий она забрала с собой снег. Снег, который все начинали проклинать, и даже уже не тихим ворчанием, а в голос.

Она пугала перспективой невыразимо серой, бесснежной, невыносимо долгой зимы, она надевала личину холода — хоть уже и не зимнего, но так не идущего к её статям. Этот весенний холод скрадывал здоровый румянец её щёк, заострял скулы. Нескончаемый северный ветер скрывал, укутывал, словно в чёрные складки вдовьего рубища, приятные глазу сочные округлости её молодого тела.

Она была молода, и поэтому открывала новые горизонты. Я видел, как огромен может быть человек от любви, наблюдал человеческие метаморфозы под воздействием алкоголя, талой воды и постепенно накаляющегося, медленного, словно только-только набирающий ход локомотив, солнца. Я видел своего друга, пустившегося в пляс с копчёной рыбой в руках. Я боролся с собой и часто терпел поражения. Пил и много читал. Одно из двух — совмещать эти мероприятия не удавалось. У меня появился сайт, где можно говорить вслух. Можно было и раньше, но почему-то не получалось. А весна всё шла мимо, и проходила, проходила, каждый день новая, другая, чуть моложе, чуть старше, чуть симпатичнее или чуть дурнее — всё зависело от цвета неба над головой и направления ветра.

Мы так и не успели её заметить. Или успели, но слишком поздно. Очень уж она кокетничала, скрывала свои прелести в нелепых для середины мая нарядах, прятала украшения в шкатулку, боясь воров. Все уже махнули рукой, уверовав, что весны нет. Но тут неожиданно она сорвала с головы платок и распустила волосы. Чуть с проседью, но безумные, чутко чувтсвующие ветер и пахнущие цветущими яблонями. Она сбросила с себя серые одежды, и, увидев под ними её упругое, неиспорченное холодами тело, мужчины благословляли жару. Она подвела глаза сиреневым, и они засияли. Открыв тело, обнажив кожу, она принесла с собой запах, свой запах, тот самый, каким он бывает: запах молодости и долгих сумерек, заканчивающихся только в середине ночи, и то на мгновение. На вдох и выдох. На хлопок ладоней. На поцелуй. Время влюблённых. Её время.

В такую ночь она подарила мне свой последний поцелуй: сиреневый город в четыре часа утра и его серебрянное небо. Словно оставив записку перед уходом, подарила последние строки недописанных, невысказанных стихотворений. В записке, оставленной, конечно же, на тумбочке у зеркала, слова были сумбурны. Кажется, обещала вернуться примерно через год и постараться не опаздывать так сильно, как случилось в этот раз. Извинялась, что так быстро уходит и за то, что пришлось прощаться запиской. Она приходила, чтобы любить. Любить как тридцатилетняя женщина — насколько хватит сил, времени, страсти. Любить, как во время курортного романа — на износ души, тела и календаря.

Весна прошла. Вишни отцветают. Сирень безумствует. Нас ждёт ещё целый месяц мгновенных ночей-поцелуев, безумных, бесстыжих ночей без сна и тьмы. После таких ночей страшно подумать об августе с его густыми, по-цыгански чёрными ночами и терпкими запахами умирающих трав. Насладимся этим позже, сейчас не время. Вчера весна прошла. Как хорошо, что не мимо. Как хорошо, что успела поцеловать.